легко любить россию летом. малиной спелой на губах, липкие сумерки, голые девки на ивана купала, березоньки кудрявые, ленивые мухи над медовыми грушами преющими на солнце в плетеной корзинке, пары кружащего голову озона перед грозой, лекопластырь на пятке в сандалии, запах лопухов и чертополоха вперемешку со свежим запахом загорелой женской кожи, колосящиеся ядроподобные ягодицы под цветастым сарафаном полногубой веснусчатой бестии с пшеничной косой среди колосящейся пшеницы, кряжистая фигура косаря на восходе, крынка парного молока из рук угловатой девочки подростка с пушистыми ресницами.
но любую местность надо познавать в ее климатических крайностях. ведь только в крайних точках, экстремумах природы можно обнаружить те истоки всей многоукладности местной жизни. пространство преображается буквально взависимости от колебаний ртутного шарика - оно открывает внутри себя иные измерения. но местность, место – это ведь не только и не столько топос, географическая координата, но и производная от общей культуры, накопленный (чуть ли не намоленный) дух места, genius loci, который образуется дыханием всех кто пребывал в нем когда-либо, зданий, которые здесь строили, песни которые здесь пелись, стихи. которые читались, ноты, которые извлекались из органов местных храмов и разливались по заснеженной голубой бездне.
петербург как производная культуры помноженная на свой климатический экстремум - это взрывоопасная смесь - не каждый сдюжит ментально, если конечно захочет посмотреть в глазницы дремлющих каналов с полуоткрытыми ресницами мостов. едва различить сквозь голубоглазую пелену шарик-глобус на доме лидваля, и удостовериться что ты еще здесь. это как идти по большому мохнатому чудищу, мерно дышащему под тобой, по его зыбкому запорошенному телу, под которым никакой субстанции - бесплотность - болото - спящий газ.
в общем, петербург зимой - столица абсурда - провал между севером и небытием, трещина, разлом в коре времени и пространства, пустая белая цезура, длящаяся на разрыв аорты молчания. петербург погружается в собственную чистую экзистенцию вытесняя из себя шум времени. но это не наслаждение мерзостью запустения, не эстетика руин и медленного тления, не декадансное эсхатологическое ожидание и даже не блокадная метафизическая непристояность присутствия смерти. дыхание смерти безусловно есть - и оно пьянит наотмашь, но не только оно. вваливаясь после продирания по льду и сугробам в теплые залы бывших царедворцев ты пьяним уже совсем другим воздухом. это воздух необузданной витальности которая тем сильней чем ты сильней отморозил себе нос. отогреватья это сугубо жизненный процесс. отогреваться у колориферов дома книги или на батарее эрмитажа - это жизнеутверждающий, жизнежадный процесс.











